Кузнецов М.М. Теодор В.Адорно: Основные этапы жизненного и творческого пути // История философии. № 12. – М.: ИФ РАН, 2005.


Годы детства и ранней юности Теодора Визенгрунд-Адорно (Wiesengrund-Adorno), мыслителя, на чью личную судьбу и философское мироощущение столь беспощадно наложил свою тяжелую длань не знавший недостатка в катаклизмах и катастрофах XX век, протекали в безмятежной обстановке, как нельзя более способствовавшей развитию способностей одаренного ребенка. Он родился 11 сентября 1903 года во Франкфурте-на-Майне в весьма обеспеченной семье, глава которой, Оскар Визенгрунд, немецкий еврей, перешедший в протестантизм незадолго до рождения единственного сына, являлся владельцем существовавшего во Франкфурте с 1822 года крупного предприятия по оптовой торговле вином и входившего в состав последнего обширного винодельческого хозяйства в правобережье Рейна. Его мать, урожденная Мария Кальвелли-Адорно делла Пиана, католичка, гордившаяся своим происхождением по линии отца, французского офицера, от корсиканской[1] аристократии, к моменту вступления в брак была уже добившейся признания певицей. При официальной регистрации новорожденного именно по ее настоянию фамилия отца была дополнена ее собственной, под которой ее сын и вошел в историю мировой культуры, что конечно же, никоим образом не смогло избавить его от тех гонений и преследований, которым он подвергся в годы нацистского правления из-за своего «не арийского» происхождения. Неоценимую помощь в деле создания и поддержания в доме насыщенной музыкальной атмосферы, одухотворявшей быт прочного буржуазного достатка, оказывала также являвшаяся членом семьи ее сестра Агата, известная пианистка.
Окруженный в течение дня и на пороге сна звуками профессионально исполняемых лучших композиций из репертуара музыкальной классики, обласканный неусыпным вниманием и нежной заботой сразу двух «мам», подрастающий Тедди, как вскоре стали все его звать, и за пределами родительского дома сталкивался со средой, в ту пору еще вполне благожелательной к этому юному отпрыску, казалось бы, столь противоречивой, но прекрасно уживавшейся в мире и согласии буржуазно-артистической, католическо-протестантской фамилии. Во Франкфурте тех лет, городе, уже тогда отличавшемся явным преобладанием финансово-торгового сектора экономики над индустриальным[2], еще царил дух терпимости и либерализма, которому удавалось в значительной степени нейтрализовать те подспудно назревающие конфликты «расово-классового» характера, которым во всей своей полноте было суждено расцвести уже в эпоху Веймарской республики, когда из-за численности проживавших в нем евреев Франкфурт получил злоязычное прозвище «Иерусалима-на-Майне».
События Первой мировой войны, этого ключевого, поворотного пункта в истории западной культуры и цивилизации, повлекшего за собой целую череду тектонических сдвигов, сопровождавшихся столь радикальным «потрясением основ» устоявшегося миропорядка, что в конечном итоге до основания деструктурированной, «руинированной» предстала в сознании мыслящих слоев общества и сама социокультурная парадигма «проекта модерна» — несущая конструкция всех типов освоения действительности европейским человечеством на протяжении последних пяти веков — не оказали сколько-нибудь существенного влияния на процесс неуклонного роста и развития того «тепличного растения», «оранжерейного цветка» (Treibhauspflanze), каким из перспективы многих трудно прожитых лет[3] виделся себе самому Адорно в эти годы. Вполне в соответствии с клишированным образом развитого не по годам гения этот вундеркинд оканчивает гимназию экстерном, на год раньше, будучи к тому же и освобожден от устного экзамена. Его музыкальное образование начинается еще в гимназические годы; он поступает во франкфуртскую консерваторию и обучается на дому, где его учителями становятся: по классу клавира — Э.Юнг и по классу композиции — Б.Зеклес, у которого до Первой мировой войны учился П.Хиндемит.
Его первый интеллектуальный и философский ментор также не заставляет себя долго ждать: в 15 лет он знакомится с Зигфридом Кракауэром, в свое время от самого Георга Зиммеля получившим совет стать философом, но из-за отсутствия финансовых возможностей зарабатывавшим себе на кусок хлеба профессией архитектора и лишь
позднее, в двадцатые годы, ставшим известным франкфуртским журналистом. Дружба с Кракауэром, несмотря на более чем значительную разницу в возрасте — 14 лет, становится отправным пунктом в собственно философском образовании Адорно: в течение ряда лет по субботам после обеда штудируют они вместе «Критику чистого разума» Канта, правда весьма нетрадиционным образом — под руководством старшего друга учится Адорно воспринимать этот текст в качестве своего рода шифра, позволяющего разгадать местоположение духа в историческом процессе. Тот факт, что знакомство с корпусом работ, отображающих все перипетии развития западноевропейской философской мысли от ее истоков и до современного состояния — которое на протяжении всей жизни Адорно оставалось кстати в высшей степени селективным, — началось у него именно с кантовской «Критики», является чрезвычайно знаменательным, поскольку именно в этом произведении впервые в истории «проекта модерна» были выявлены, самым обстоятельным образом проанализированы, предельно отчетливо и безукоризненно честно сформулированы те антиномии, которыми оказались чреваты исходные схематизмы утверждающей свое господствующее положение социокультурной парадигмы, что не могло не оказать самого существенного влияния на весь дальнейший ход развития европейской философии и культуры в целом. Юному, жадно впитывающему азы философской науки уму начинающего мыслителя нельзя было порекомендовать лучшего исходного пункта его интеллектуального развития, лучшей по искренности и полноте картины самораздвоенности и самопротиворечивости того мира, в котором ему предстояло жить и творить.
В числе других произведений философского характера, с которыми Адорно знакомится в период между своими гимназическими и студенческими годами и которые также накладывают свой отпечаток на процесс формирования его мироощущения, следует упомянуть «Теорию романа» Георга Лукача и «Дух утопии» Эрнста Блоха. Именно эти две работы из всего написанного обоими авторами — не являющиеся, кстати, центральными в их творческом наследии — произвели на Адорно столь неизгладимое впечатление, что перечитывая их десятилетия спустя и не обнаруживая в них того, что так восхищало и завораживало его в юности, он был вынужден прибегнуть к помощи воспоминания, услужливо воскресившего аутентичное только для него одного их содержание[4]. Имевший тут место, судя по всему, своеобразный «импринтинг» оказался не просто рядовым событием знакомства с текстами его старших современников (его, кстати, переживших): с этого момента ведет свой отсчет наличие в его жизненном
и творческом пути такой его существенной составляющей, какой стала для Адорно связь с марксизмом, точнее — с так называемой его «западной» модификацией, к числу отцов-основателей которой он впоследствии и был причислен, что явилось основной причиной отсутствия в отечественной историко-философской науке советского периода должной, т.е. соответствующей его роли и месту в истории философской мысли XX столетия, оценки творчества этого мыслителя. Таким образом, к моменту вступления в студенческую пору своей жизни Адорно уже не был тем незрелым юнцом, чье девственное мироощущение неизбежно консервативной университетской академической среде удалось бы, как это бывает в подавляющем большинстве случаев, без труда подвергнуть тем преобразованиям, конечным итогом которых становится формирование вобравшей в себя всю полноту прошлых и современных знаний «зрелой»[5] личности, носителя в большей или меньшей степени удовлетворяющего всем требованиям интеллектуального «мейнстрима» мышления. В его случае университетской науке предстояло вести долгий и трудный, даже чреватый конфликтами диалог с уникальной человеческой индивидуальностью, уже начавшей осознавать свою самобытность на путях нонконформизма, маргинализма и философского критицизма, специфических черт адорновского мировосприятия, отчетливо проявившихся в зрелый период творчества.
В 1921 году Адорно становится студентом Франкфуртского университета, в стенах которого приступает к изучению курсов философии, психологии и музыковедения. В начале 20-х годов безраздельно господствующим в университетской академической среде философским направлением являлось неокантианство. Среди череды профессоров, чьи лекционные курсы и семинарские занятия посещал Адорно, выделялась фигура Ганса Корнелиуса, одного из зачинателей гештальтпсихологии и, по оценке его тогдашнего студента, «в высшей степени проницательного представителя позитивистски окрашенного неокантианства», для теоретической позиции которого были характерны отчетливое неприятие ортодоксального отрыва и противопоставления интеллигибельного царства чистого разума эмпирическому миру, критически разоблачительное отношение к «мнимым метафизическим проблемам», переоценка роли и значимости эмпирической действительности в познавательном процессе. Именно он, чья философская позиция уже существенно отличалась от собственно кантовской и уж тем более от того образа последней, который сложился у Адорно в ходе ежесубботних штудий с Фриделем, как называли Кракауэра его друзья, но, видимо, именно поэтому позволившая Адорно сделать следующий
шаг в освоении им категориального аппарата и проблемного комплекса трансцендентализма, стал тем профессором, под руководством которого им была создана и через три года, в 1924 году защищена его первая диссертационная работа (Promotion). Наиболее современным вариантом философского трансцендентализма в тот период была гуссерлевская феноменология, постепенно приобретавшая все большую и большую популярность в университетской среде, в первую очередь среди преподавателей младшего поколения и студенчества. Особый интерес у последних вызывали те ее «материальные ответвления», которые были связаны с именами М.Шелера и М.Хайдеггера. В 1922 году на семинаре Корнелиуса по Гуссерлю Адорно знакомится с только что габилитировавшимся, еще только начинающим свою академическую карьеру приват-доцентом, с середины 20-х годов уже занимающим должность ассистента Корнелиуса, уроженцем Штуттгарта и сыном предпринимателя Максом Хоркхаймером, в 1921 году отправившемся во Фрайбург с целью изучения на месте философских воззрений Гуссерля и через год вернувшимся крайне воодушевленным проистекавшим из глубин «собственного переживания» стилем и способом хайдеггеровского философствования. Завязавшаяся с этого момента дружба со старшим, как это водилось у Адорно в молодые годы, его на восемь лет Хоркхаймером переросла впоследствии, как известно, в теснейшее и плодотворнейшее сотрудничество двух мыслителей, благодаря творческим и организационным усилиям которых первоначально весьма аморфное течение неортодоксальной марксистской мысли оформилось в обладающее отчетливо сформулированной собственной мировоззренческой позицией направление западной философии XX века, получившее наименование Франкфуртской школы. В своей первой диссертационной работе, которую Адорно позднее расценивал в качестве совершенно «несамостоятельной» и полностью «корнелианской», озаглавленной «Трансценденция вещного и ноэматического в феноменологии Гуссерля», он предпринял попытку анализа противоречия между трансцендентально-идеалистическими и трансцендентально-реалистическими компонентами гуссерлевской теории вещи, всецело исходя из разрабатываемых в рамках «трансцендентальной систематики» Корнелиуса теоретических и методологических установок «философии чистой имманентности», которой вещь рассматривалась как конституируемая единством индивидуального сознания закономерная связь явлений и потому — в качестве идеальной и эмпирической одновременно. При такой постановке вопроса исследуемая проблема, как это явствовало из текста диссертации, оказывалась мнимой проблемой и объявлялась разрешенной.
Наряду с чисто университетскими штудиями в области классической и современной философии и первыми пробами пера в качестве автора собственных философских текстов, Адорно в эти годы продолжает самым активным образом расширять и углублять свой первоначальный опыт знакомства с оттесненными на периферию академической науки и зачастую вообще дискредитируемыми ею, маргинальными для общественного сознания той эпохи в целом течениями неортодоксальной марксистской мысли, во многом ориентированными на практику тогдашнего авангардистского искусства и чей материализм нередко приобретал откровенно теологическую окраску. В 1923 году столь увлеченно зачитывавшийся чуть ранее уже указанными работами Блоха и Лукача студент знакомится с только что вышедшим в свет под названием «История и классовое сознание» сборником статей последнего, книгой во многом парадигмальной по значимости, побудившей многих молодых интеллектуалов того времени стать приверженцами переосмысленного в духе гегелевской диалектики марксизма. Также и для Адорно почерпнутая им тут концепция товарного фетишизма и отчужденного, овеществленного, реифицированного (Verdinglichung) характера всех отношений в буржуазном обществе становится ядром разрабатываемого им в зрелые годы варианта «критической теории общества». В том же 1923 году он знакомится с Вальтером Беньямином, который, будучи старше его на 11 лет, как и Кракауэр, как и Блох, как и Лукач, принадлежал к плеяде интеллектуалов — выходцев из еврейских семей, как правило, достаточно состоятельных, чтобы предоставить своим отпрыскам возможность получить университетское образование, но не обладавших ни необходимыми связями, ни соответствующим социальным статусом для того, чтобы обеспечить им дальнейшее успешное продвижение либо по стезе академической науки, либо в иных престижных областях интеллектуального труда. Достигавшая астрономических величин галопирующая инфляция 20-х годов в Веймарской республике со своей стороны подрывала и без того не столь уж прочное финансовое положение этих молодых интеллектуалов. Именно становящаяся все более и более критической финансовая ситуация и его собственной, состоящей из жены и маленького сына семьи, и семьи его родителей, экономической независимости от которых так и не удалось достичь к тридцати годам Вальтеру Беньямину, вынужденному из-за недостатка средств периодически жить в их берлинском доме, где к тому времени уже тяжело больной отец, с переменным успехом вкладывавший деньги в инновационные градостроительные проекты, настойчиво требовал от него занять должность банковского
служащего, побуждала его с такой настойчивостью пытаться габилитироваться во Франкфурте. Университет, носящий имя Иоганна Вольфганга фон Гете, был по германским меркам сравнительно молодым учебным заведением; в нем царил дух либерализма, делавшим его более открытым для профессоров — евреев по национальности, чем это обычно имело место в случае старинных немецких университетов, с их мрачным грузом унаследованных от средневековья юдофобских предрассудков. К тому же у Беньямина имелись тут кое-какие связи.
Несмотря на то, что их первая встреча с Беньямином, которого и финансовые неурядицы, и неурядицы в семейной жизни понуждали вести в те годы (как, впрочем, и позже) в высшей степени кочевой образ жизни, была весьма мимолетной, Адорно сумел сразу же распознать в своем новом знакомом тот уникальный интеллектуальный потенциал, восхищение и преклонение перед которым неизменно сопровождали все его воспоминания о столь безвременно и так трагически ушедшем из жизни друге, влияние идей которого прослеживается, по мнению некоторых исследователей творчества Адорно[6], и в сформировавшейся у него к концу 20-х годов оценке музыки Шенберга, и в его посвященной Кьеркегору габилитационной диссертации, и во вступительной лекции 28-летнего приват-доцента в 1931 году. За этими внешними и достаточно поверхностными проявлениями той позиции «ведомого» и «перенимающего», которую в завязавшихся дружеских отношениях с самого начала занял Адорно, угадывалось отчетливо обозначившееся в более поздние периоды его творчества глубинное сродство исходных интенций обоих мыслителей, позволившее более юному из них в те годы с такой готовностью окунуться в мир более чем оригинальных идей старшего друга, находившегося тогда, в соответствии с периодизацией его творческого пути, принятой в большинстве его интеллектуальных биографий, в заключительной фазе первого периода творчества, метафизическо-теологического по направленности, отмеченного сильнейшим влиянием сионистских идей Гершома Шолема.
Переломным пунктом в творческой биографии Беньямина становится поездка летом 1924 года в Италию, на Капри, где он намеревался завершить работу над текстом габилитационной диссертации «Происхождение немецкой трагедии» («Ursprung des deutschen Trauerspiels»)[7] и где у него завязывается роман с русской революционеркой, латвийской большевичкой, видной деятельницей послереволюционной советской культуры, актрисой и режиссером А.Лацис, положивший начало его увлечению марксизмом в течение следующего, продолжавшегося до конца 20-х годов периода его творчества,
сугубо материалистического по характеру. В число наиболее значимых событий этого периода в жизни Беньямина, непрерывно курсировавшего между Берлином, Парижем, Ригой, Неаполем и т.д., входили поездка в Москву зимой 1926-27 годов и знакомство с Бертольдом Брехтом зимой 1928 года в Берлине. Несколько «незабываемых» дней, проведенных осенью следующего, 1929 года в общении с Хоркхаймером, Адорно и Гретель Карплюс в Кенигштайне, горном массиве Таунус под Франкфуртом, стали «поворотным пунктом», положившим начало третьему и последнему этапу творческой деятельности Беньямина, в течение которого им была предпринята попытка в высшей степени оригинального синтеза обоих полярно противоположных друг другу составляющих его философского мироощущения — апокалиптически окрашенного иудаистского мистицизма и мессианизма и социально-критического по направленности марксистского материализма[8].
Именно этому периоду наибольшей интеллектуальной близости двух мыслителей философское мироощущение Адорно обязано такими своими компонентами, как перенос акцента с исследования «всеобщих» закономерностей социально-экономического развития общества на анализ конкретных материальных элементов «жизненного мира», повседневной реальности человеческого существования, лишь в качестве «ауры» которых становится доступной представлению раздробленная на мириады осколков «целостность» общественного бытия[9]; использование почерпнутой из традиции иудаистского мистицизма трактовки мессианской идеи как необходимо сочетающей в себе момент утопии с моментом апокалипсиса[10] в качестве основополагающей метафоры при анализе генезиса той цивилизационной катастрофы, ярчайшим документальным свидетельством которой явилась написанная им совместно с Хоркхаймером «Диалектика Просвещения», и при разработке собственной методологии исследования проблематики «неидентичности» в «Негативной диалектике»; развитие парадокса, сформулированного беньяминовским тезисом о «поработившем поработителя порабощении природы» (beherrschte Naturbeherrschung), до уровня философско-культурологической концепции «подпадающего под власть природы господства над природой» (naturverfallene Naturbeherrschung), выявляющей властную оппозицию господства и подчинения в качестве исходной и основополагающей для всех типов взаимодействия человека Нового времени со своим природным окружением, результатом чего становится безмерное усиление его зависимости как раз от тех сил и стихий, от демонической власти которых и был призван освободить его
тот радикальный разрыв с традиционалистским мироощущением прошлых культур, благодаря которому новоевропейская цивилизация по праву позиционирует себя в качестве совершенно нового этапа человеческой истории; попытка расширения узких рамок методологической модели, диктуемой фундаментальным для парадигматики «проекта модерна» схематизмом субъект-объектного отношения, путем использования напрямую заимствованного у Беньямина методологического принципа «констелляции», позволяющего избежать строго однозначной «идентификации» объекта исследования благодаря тому, что таковой рассматривается тут в качестве своего рода центра притяжения целого ряда, пучка, констелляции концептуальных и понятийных построений, никогда при этом не оказывающегося в фокусе ни одного из них и тем самым избегающего участи быть детерминированным некой столь же однозначно «идентифицированной» каузальной связью, и многими другими.
Вполне очевидно, что столь повышенный интерес Адорно к проблематике, далеко выходящей за рамки предписываемого учебными планами круга тем, не мог быть полноценно, т.е. на уровне предъявления и собственной авторской позиции, реализован в пределах тех возможностей, которые предлагала ему, заканчивающему свое образование выпускнику университета, тогдашняя академическая среда. Мощнейшим противовесом влиянию дисциплинарных механизмов университетской образовательной системы еще со студенческой скамьи стала для него его активная деятельность в качестве достаточно быстро добившегося признания музыкального критика, автора множества журнальных и написанных для радио музыковедческих статей. Только за период с 1921 по 1932 год им было опубликовано около сотни работ этого рода, в то время как его первой собственно философской публикацией стал лишь текст габилитационной диссертации 1933 года о Кьеркегоре. Основной ориентир в стихии музыки был им отыскан практически с самого начала: уже в первых статьях упоминается имя Арнольда Шенберга. Восторженное отношение к революционизировавшим практику музыкального искусства того времени авангардистским экспериментациям последнего — из современных композиторов лишь одного Малера Адорно считал хоть в какой-то степени приближающимся к уровню Шенберга — Адорно удавалось с успехом сочетать с музыковедческим анализом его творчества, позволявшим в полной мере задействовать пока еще скромный, но неуклонно возрастающий теоретический потенциал, аккумулированный им в ходе освоения далеко выходящих за пределы академической науки теологических, философских и эстетических позиций.
Столь успешное начало творческой деятельности в качестве автора музыковедческих работ внесло существенные коррективы в выбор им сферы приложения своих способностей по завершении университетского образования. Участие летом 1924 года в музыкальном празднике общегерманского музыкального союза во Франкфурте, где ему удалось познакомиться с произведениями Албана Берга, одного из видных представителей экспрессионизма в музыке, в значительной мере предопределило этот выбор. В начале 1925 года, окончив университет и получив степень доктора философии, он отправляется в Вену к Бергу с твердым намерением стать композитором и концертирующим пианистом, а также приобщиться к кругу почитателей Шенберга и всемерно способствовать распространению его музыки. Здесь он продолжил свое музыкальное образование и непосредственно под руководством Берга, преподававшего ему навыки композиторского искусства, и совершенствуя свою технику пианиста, начав брать уроки у Э.Штойерманна, исполнителя, пользовавшегося большим авторитетом в шенберговском окружении. Венский период становления творческой личности Адорно оказался, однако, весьма непродолжительным. Уже через год он снова столкнулся с необходимостью выбора дальнейшего жизненного и профессионального пути — ему пришлось осуществить то, на неизбежность чего указывал своему ученику Берг в одном из писем 1926 года, провидчески предсказывая будущие достижения Адорно в деле исследования природы музыки, многих (теоретических, социальных, философских, исторических и т.д.) не изученных ее сторон: «в один прекрасный день ...Вам придется сделать выбор между Кантом или Бетховеном».
Объяснялось это тем, что в Вене у него не сложились отношения ни с шенберговским окружением, ни с самим Шенбергом, на которого не произвели впечатления ни его весьма немногочисленные композиторские опусы, ни его поднимавшие слишком уж сложные философские проблемы статьи о музыке. Несмотря на постигшую его тут первую жизненную неудачу, Адорно навсегда остался верен обретенному еще в юности видению перспектив развития и природы музыки, а осуществленные Шенбергом революционные преобразования в ней во все времена оставались для него слоем опыта, во многом определяющим основную направленность его мыслительных ходов, благодаря чему философия музыки и стала неотъемлемой составной частью его творческого наследия.
Появлявшийся теперь в Вене лишь спорадически Адорно отныне все свои усилия сосредотачивает на подготовке текста габилитационной диссертации, защита которой позволила бы ему вернуться в
лоно академической науки, коль скоро в карьере композитора и исполнителя ему было столь безапелляционно отказано имевшей на него совсем другие виды судьбой. В 1927 году Адорно предпринимает попытку габилитации у Корнелиуса во Франкфуртском университете с диссертацией «Понятие бессознательного в трансцендентальном учении о душе». Эта работа синкретически объединяла в себе три различные и, казалось бы, мало сопоставимые друг с другом философские позиции: таковую неокантианского трансцендентализма корнелиусского образца, таковую фрейдовского психоанализа и таковую марксистского социального критицизма. У Адорно была еще слишком свежа в памяти неудачная попытка Беньямина габилитироваться с эзотерическим, явно недоступным пониманию университетской профессуры текстом, и потому его собственная работа была откровенно рассчитана если не на прямое совпадение, то уж, во всяком случае, на максимальное соответствие взглядам тех, кому она была представлена — Конелиуса и его ассистента Хоркхаймера. Ни в том, ни в другом случае, однако, расчет не оправдался. Корнелиусом она была расценена как слишком эпигонская, Хоркхаймер же счел ее недостаточно марксистской. Раздосадованному Адорно пришлось отозвать свое прошение о габилитации. Несмотря на то, что данная работа, бесспорно, не являлась шедевром, она все же содержала ряд моментов, достаточно показательных в плане обозначения направления дальнейшего развития философского мироощущения Адорно. Прежде всего это относится к той новой для него тематической области, таковой фрейдовского анализа феномена бессознательного, обращение к которой наглядно свидетельствовало о том, что вслед за освоением методов изучения эксплицируемого марксистским мировоззрением обширнейшего социального контекста, в систему реальных взаимосвязей которого оказывается с необходимостью вовлеченным основной конструкт субъектно центрированной классической идеалистической философии, предельно абстрактно трактуемый ею агент мышления и действия, Адорно стремится овладеть и методологией исследования тех еще более глубинных слоев человеческого бытия, которые наряду с социально-экономическими детерминантами индивидуального опыта оставались совершенно непрозрачными и неподдающимися выявлению для рефлексивных процедур философии самосознания и потому распоряжавшимися судьбой и жизнью отдельного человека в качестве никому не подвластных анонимных природных сил. В этой связи утрачивает свой чисто формальный — обусловленный ролью Корнелиуса в ситуации возможной защиты диссертации — смысл и отчетливо декларируемая тут привязка к
кантовской философии: именно она остается для Адорно наиболее корректным и адекватным выражением той исходной не только теоретической, но и экзистенциальной позиции, с момента возникновения которой ведет свой отсчет процесс становления и развития уникальной социокультурной парадигмы, с самого начала ставящей перед собой задачу «расколдования» (Entzauberung) и «просвещения» светом человеческого разума тех колдовских чар, которыми в течение тысячелетий опутывало человека традиционалистское мироощущение, чьи мифологические представления о природе и сущности безраздельно властвующих над человеком стихий и сил в корне пресекали любые поползновения к освобождению от их всемогущества и лишь всемерно способствовали дальнейшему закрепощению и упрочению зависимости человека от них. Таким образом, даже в этом весьма далеком от совершенства раннем опусе уже прослеживаются такие определяющие для философской позиции Адорно мотивы, как приверженность исходной для мироощущения эпохи «проекта модерна» интенции активного противостояния всем формам интеграции индивида в порядок мироздания, исключающим возможность вмешательства основного атрибута человеческого бытия — свободы выбора возможностей мира — в предустановленный, от начала и до конца времен неизменный ход вещей и событий, и использование традиционного категориального аппарата классической философии, как самого разработанного инструментария опирающегося лишь на силу собственного разума существа, для исследования совершенно нетрадиционных для нее проблемных комплексов и тематических горизонтов.
Твердо решившего связать свою судьбу с академической наукой Адорно данная неудача никоим образом не побуждает свернуть с намеченного пути. Незамедлительно приступает он к поискам иных возможностей габилитации. В числе рассматривавшихся вариантов тут какое-то время даже фигурирует предложенный Кракауэром план защиты диссертации по философии музыки у Шелера, осуществить который Адорно все же не решился. Не удалось ему также получить место музыкального критика в одной из крупных берлинских газет, что позволило бы ему еще ближе сойтись с кругом обретавшихся тогда в Берлине друзей и знакомых — Гретель Карплюс, Беньямином, Блохом, Брехтом, Куртом Вайлем и др. Наконец, в 1930 году ему удается успешно габилитироваться во Франкфурте у протестантского теолога-экзистенциалиста и религиозного социалиста Пауля Тиллиха, возглавившего кафедру философии в университете после смерти Шелера, с диссертацией «Конструкция эстетического у Кьеркегора».
Хотя в случае данной работы, вполне аналогично тому, как это имело место при попытке защиты предыдущего диссертационного текста, выбор темы и способа ее исследования был в значительной мере продиктован не столько собственно теоретическими интересами Адорно, сколько настоятельной необходимостью добиться наконец искомой ученой степени, равным образом и здесь уже сам факт обращения к творчеству столь знаковой для философской мысли XX столетия фигуры более чем красноречиво свидетельствовал о том, что пока еще не вступивший даже на первую ступеньку академической карьеры молодой мыслитель обладал способностью интуитивно верно выбирать в качестве объекта анализа именно те концепции и учения, в которых наиболее полноценным образом оказывались репрезентированными специфические черты нового, достаточно радикально порывающего с классической философской традицией, философского мироощущения — такового современной эпохи. Несмотря на то, что в целом позиция, занятая Адорно по отношению к философии Кьеркегора, оставалась и в этой работе и в дальнейшем достаточно критической (дело даже доходило до попыток редукции антиномий кьеркегоровской трактовки понятия индивидуальности к социальным противоречиям эпохи раннего капитализма), обращение к творческому наследию непосредственного предшественника философии экзистенциализма — одного из основных направлений философской мысли XX века, с основоположником которого, Мартином Хайдеггером, Адорно роднило то обстоятельство, что, казалось бы, с диаметрально противоположных философских позиций ими обоими была дана одинаковая предельно пессимистическая оценка наличного состояния и перспектив дальнейшего развития парадигмы «проекта модерна», что нисколько не мешало, а возможно лишь способствовало той ожесточенной полемике, которую на протяжении всей жизни они вели друг с другом — не могло не оставить самого глубокого следа в мироощущении философа, для которого пафос отстаивания автономии экзистенциального опыта единичной человеческой индивидуальности перед лицом выродившихся в свою полную противоположность реифицированных структур модернистской парадигмы с годами становился все более отчетливо выраженным лейтмотивом всей его творческой деятельности.
Успешная защита диссертации, впоследствии опубликованной с посвящением Кракауэру, устраняла последнее препятствие на пути к карьере университетского преподавателя и теперь, казалось бы, ничто не могло помешать стремительному продвижению по служебной лестнице всесторонне одаренного молодого ученого. С началом
нового семестра Адорно с энтузиазмом приступает к исполнению своих обязанностей приват-доцента во Франкфуртском университете. В мае 1931 года читает он свою вступительную лекцию «Актуальность философии», в которой выказывает себя сторонником некоего «истолковательного» варианта диалектического материализма. В тексте представленного местному отделению кантовского общества доклада «Идея естественной истории» в качестве первоисточников своей концепции он указывает «Теорию романа» Лукача и, в первую очередь, «Происхождение немецкой трагедии» Беньямина, которому он предполагал посвятить так и не состоявшуюся публикацию своей первой университетской лекции. Именно эта в свое время отвергнутая его нынешними коллегами работа становится темой семинара, проведенного им в течение летнего семестра 1932 года.
Интеллектуальная атмосфера, сложившаяся в родном городе Адорно к началу 30-х годов, как нельзя более способствовала всемерному развитию его творческих способностей. Франкфуртский университет переживал в эти годы пору своего наивысшего расцвета. Помимо Тиллиха в число преподававших тут профессоров входили социолог Карл Маннгейм, религиозный философ Мартин Бубер, один из основателей гештальтпсихологии Макс Вертгеймер, историк литературы Макс Киммерель и историк Эрнст Канторович. Другим ничуть не менее притягательным центром интеллектуальной жизни города являлся Институт социальных исследований, основанный еще в 1923 году Феликсом Вайлем, сыном разбогатевшего в Аргентине торговца зерном. В 1930 году его директором становится Макс Хоркхаймер, благодаря прямо-таки гениальным (по выражению Герберта Маркузе) финансовым способностям которого возглавляемый им научный коллектив даже в самые трудные времена умудрялся все же сводить концы с концами и удерживаться на плаву. Теоретическая позиция складывавшегося в рамках Института исследовательского сообщества была в основных чертах уже сформулирована в программной по характеру речи Хоркхаймера при вступлении им в должность его директора. Основной целью тут провозглашалось создание актуальной, соответствующей новой социально-экономической ситуации теории классового общества, по целому ряду параметров уже мало совместимой с ортодоксальным марксистским учением о пролетарской революции и всеобщих законах развития природы и общества[11]. В отличие от последнего феномены истории, практики, культуры и сознания рассматривались здесь в качестве самоценных и самодостаточных образований, комплексный характер и автономные законы развития которых подлежали исследованию лишь при условии
всемерного использования новейших достижений «буржуазной» науки и философии. Эта программа, в дальнейшем получившая наименование «критической теории», как нельзя более способствовала интеграции и успешному взаимодействию таких, например, достаточно разнородных исследовательских стратегий, как беньяминовский проект «пра-истории XIX столетия», адорновский микрологический анализ феноменов «культуриндустрии» и хоркхаймеровский проект создания интердисциплинарной теории современной эпохи и общества, предельно открытой внешним влияниям, интегративно объемлющей множественную совокупность релевантных теоретических подходов и методов исследования. В этом своем новом виде Институт был призван бросить вызов традиционной университетской системе, лишь чисто механически объединяющей друг от друга уже отчетливо обособившиеся области специализированного научного знания, и открыть новую страницу в деле восстановления единства и целостности научного знания, руководствуясь уже не принципом вертикального соподчинения различных его частей, но таковым междисциплинарного взаимодействия равным образом автономных участников исследовательского процесса.
Несмотря на то, что намечавшаяся новым курсом Института перспектива радикального сближения марксистского материалистического мировоззрения с наиболее передовыми для того времени тенденциями и направлениями научной и философской мысли как нельзя более соответствовала собственным устремлениям Адорно, обладавшего особенно тонким чутьем ко всему тому, что в современной ему культуре обнаруживало черты нового, достаточно радикально порывающего с классической модернистской традицией мироощущения, а его дружеские отношения с Хоркхаймером и связь с возглавляемым им научным сообществом упрочивались день ото дня, столь вожделенное место штатного сотрудника Института так и осталось для него в те годы недосягаемым. Виной тому было откровенное неприятие Хоркхаймером, материалистом марксистско-шопенгауэровского закала, «коренных теологических убеждений» Адорно, о которых он не преминул заявить даже в своем — в целом, впрочем, положительном — официальном отзыве на его габилитационную диссертацию. Дело ограничилось сотрудничеством в издаваемом Институтом «Журнале социальных исследований», в первых номерах которого была опубликована первая большая работа Адорно в области социологии и философии музыки, «К общественному положению музыки», в которой были представлены философско-историческая схематика и типология современной музыки, которых он
придерживался и в дальнейшем творчестве. Итак, после некоторой непродолжительной заминки с выбором одного из равновероятных для столь одаренной личности направлений творческого пути — либо такового философа, либо композитора — все в жизни Адорно складывалось самым удачным образом: его ожидала блестящая университетская карьера, уже в самом ее начале он обрел круг единомышленников, относившихся к числу видных представителей интеллектуальной элиты тогдашнего немецкого общества. Однако самая значительная социальная катастрофа двадцатого столетия не заставила себя долго ждать.
В марте 1933 года помещение уже покинутого сотрудниками Института социальных исследований было обыскано полицией и опечатано. В первой партии отстраненных во Франкфурте от преподавания профессоров-евреев и социалистов числился и Хоркхаймер. Об его поспешном отъезде вместе с сотрудниками Института в Женеву Адорно не был своевременно поставлен в известность. В течение летнего семестра 1933 года он воспользовался своим правом не читать лекций, а в расписании лекционных курсов на зимний семестр того же года его фамилия уже отсутствовала. В сентябре была аннулирована его лицензия на преподавательскую деятельность. Несмотря на более чем брутальный характер обрушившихся на него невзгод, Адорно еще некоторое время тешил себя иллюзией о недолговечности антисемитской кампании, развязанной нацистским режимом, и оставался во Франкфурте с надеждой как-нибудь да «перезимовать». Режим репрессий, однако, с каждым месяцем лишь ужесточался. В апреле 1934 года была закрыта та либеральная берлинская газета, в которой ему было обещано место музыкального критика. В феврале 1935 года на публикацию работ Адорно, «не арийца», «не связанного чувством расовой общности с немецким народом и из таковой проистекающими обязательствами», который поэтому не мог быть допущен к «управлению культурным достоянием германской нации», был наложен запрет.
К этому времени постепенно начинавший осознавать масштабы постигшей Германию социальной и культурной катастрофы будущий эмигрант, на этот раз воспользовавшийся связями своего отца, в течение полугода являлся аспирантом (advanced student) Мертон Колледжа в Оксфорде, где под руководством такого видного представителя лингвистической философии, как Гилберт Райл, воззрения которого, впрочем, не оказали сколько-нибудь существенного влияния на философскую позицию Адорно, попытался получить английскую степень доктора философии с тем, чтобы продолжить уже тут свою
академическую карьеру. С этого первого, пока еще половинчатого — до 1937 года Адорно живет попеременно то в Англии, то в Германии — шага начинается долгий и чрезвычайно болезненно переживаемый им период изгнанничества, насильственного отторжения от родной культурной и языковой среды, вне которой он не мыслил своего дальнейшего существования. И тем не менее именно данная жизненная катастрофа, вынудившая его превратиться в скитальца по странам так и оставшегося для него навсегда чуждым языка (в отличие, например, от Маркузе, который даже в последние минуты жизни говорил по-английски) и категорически не приемлющего всю властную машинерию столь успешно нарождавшейся на американском континенте «массовой культуры» будущей сверхдержавы весьма подозрительного «аутсайдера», оказалась катализатором, всемерно ускорившим процесс формирования зрелой мировоззренческой позиции Адорно, в качестве основного своего компонента включающей в себя философски переосмысленный и концептуально сублимированный личностный опыт переживания краха принципов и идеалов, положенных в основу, казалось бы, столь беспрепятственно развивавшейся и повсеместно утверждавшейся в течение почти полутысячелетия парадигмы «проекта модерна». Вне этого самым непосредственным образом пережитого опыта стремительного обрушения и распада представлявшихся столь прочными устоев веками складывавшегося миропорядка едва ли могло сформироваться и отныне становящееся лейтмотивом всего его творчества твердое убеждение Адорно в том, что в ситуации такого рода апокалиптической цивилизационной катастрофы единственной точкой опоры оказывается лишь экзистенциальная позиция автономной в своей единичности человеческой индивидуальности, не эксплицируемая методами безучастного к отчаянию и боли рационального мышления, но передаваемая из рук в руки подобно тому, как рано или поздно достигает своего адресата отправленная по волнам времени с терпящего бедствие корабля цивилизации «бутылочная почта». Без этого радикальнейшего излома жизненного и творческого пути вряд ли смогла бы проявиться в столь полной мере и та специфическая особенность философского стиля Адорно — отчасти тематизируемая и «рационализируемая» им посредством понятий «ауры» и «констелляции», благодаря которой его текстам удается достигнуть предельного уровня неудобочитаемости и неудобопонятности, превосходящего даже таковой снискавших по этой части мировую известность хайдеггеровских работ, именно потому, что основной интенцией представленной в них отнюдь не эзотерической, но вполне рациональной и по духу и по форме аргументации
является вовсе не предъявление еще более изощренных мыслительных ходов, но продуцирование ситуации своего рода «коллапса» когнитивной способности человеческого существа как таковой, вплотную подводящей мышление к его границам и открывающей путь к освоению реалий новой исторической эпохи, всевозможные варианты экспликации которых разрабатывались философской мыслью Запада на протяжении всего XX века.
В этот краткий период уже начавшейся, но еще не ставшей окончательной эмиграции Адорно продолжает активно работать над кругом близких ему тем. Преимущественным образом он занят подготовкой диссертационной работы по философии Гуссерля, перспективы защиты которой, однако, становятся все более неопределенными, попутно пишет статьи о Карле Маннгейме, Вагнере, Бетховене. В это же время возобновляются его контакты с перебравшимися за океан коллективом и директором Института социальных исследований, с 1934 года возобновившего свою деятельность в предоставленном ему в Нью-Йорке Колумбийским университетом здании. По приглашению периодически сотрудничавшего с Хоркхаймером, эмигрировавшего из Вены социолога Пауля Лазарсфельда Адорно становится участником финансируемого фондом Рокфеллера крупного проекта по исследованию радио как средства массовой коммуникации (Princeton Radio Research Project) в качестве руководителя его музыкального отдела. Статус участника этого проекта позволил Хоркхаймеру, никогда не сомневавшемуся в гениальной одаренности Адорно и уже тогда видевшему в нем будущего соавтора давно задуманной капитальной работы по диалектической логике, без сколько-нибудь значительных финансовых затрат со стороны Института организовать его переезд в США. В феврале 1938 года Адорно с женой отправляются за океан, где он отныне становится полноправным сотрудником Института социальных исследований.
Нью-йоркский период эмиграционной одиссеи Адорно оказался не слишком удачным. Примерно через два года фонд Рокфеллера, несмотря на все усилия Лазарсфельда, прекратил финансировать участие Адорно в проекте: его свежие «европейские идеи», столь привлекательные для Лазарсфельда, не вызывали большого энтузиазма у учредителей проекта, а от его слишком уж радикальной критики американской системы радиовещания едва ли можно было ожидать, по их мнению, конструктивных предложений по реформированию таковой. Столь непривычная для выходца из обеспеченной буржуазной семьи и с младых лет прилично оплачиваемого плодовитого автора ситуация постоянной неуверенности в прочности своего
материального положения, страх остаться без гроша в кармане в чужой стране и быть вынужденным зарабатывать на жизнь «профессией» посудомойщика или коммивояжера становится неотступно преследующим Адорно навязчивым кошмаром, побудившим его даже выступить, на основании непроверенного и оказавшегося к счастью ложным слуха, в левой эмигрантской газете «Aufbau» с воззванием в защиту Эрнста Блоха, «лишившегося в Бостоне своего места посудомойщика автора "Духа утопии" и "Томаса Мюнцера"». О том, насколько горек для него был хлеб эмигранта, более чем красноречиво свидетельствует та краткая зарисовка из повседневной жизни Адорно в Нью-Йорке, в которой повествуется о так и оставшейся безмолвной случайной встрече ночью в пустом вагоне подземки с молодой девушкой, также немецкой эмигранткой, на лице которой не промелькнуло даже тени вполне естественной в подобной ситуации для Вены или Берлина ответной улыбки и чьи скупые охранительные жесты прямо указывали на то, что превращенные эмигрантской жизнью в «природную монополию» ее молодость и красота являются последней оставшейся у нее собственностью: «...цена, которую мы были вынуждены заплатить за жизнь, есть та, что мы уже больше не живем... Это триумф Гитлера, подумалось мне. Он отнял у нас не только нашу страну, наш язык и наши деньги, даже капелька улыбки и та была конфискована. Мир, который он создал, скоро сделает нас такими же злобными тварями, как и он сам...»[12] .
Тьма, как известно, сгущается перед рассветом, но не каждому дано дождаться его. Там, где в человеке убивают человека, полностью в соответствии с пророческим гельдерлиновским «растет и спасущее (Rettende) тоже», время от времени рождается философ. Жесточайшие испытания, выпавшие на долю Адорно в 30-40-х годах, были способны сломить даже гораздо менее сложно организованную, тонко чувствующую и остро переживающую невзгоды времени личность, чем он, нанести ей столь сокрушительный удар, оправиться от которого она не смогла бы уже никогда. В случае Адорно, однако, произведенный ими эффект явился несомненно таковым шокотерапии. Экзистенциальная трагедия утраты им родной культурной и языковой среды имела очистительную функцию: вместе с канувшим в небытие миром довоенной Европы рассеялись как дым культивируемые последним предрассудки и иллюзии. Лишенная какой бы то ни было опоры вне себя самой человеческая мысль вплотную столкнулась с жестокой действительностью века. И мыслитель Адорно сумел принять этот вызов: отныне его философия становится тем, чем, по меткому выражению Гегеля, философия как таковая и призвана
быть — «эпохой, схваченной в мысли». На авансцене европейской философской мысли появляется новая фигура, по праву занимающая свое место среди тех, кем были заложены основы современного философского мироощущения.
Последовавший вслед за нью-йоркским период пребывания Адорно в США с полным на то основанием считается кульминационным периодом если не всего его творчества, то уж, во всяком случае, всей его эмиграционной эпопеи. В ноябре 1941 года Адорно с женой покидают Нью-Йорк и отправляются вслед за Хоркхаймером на западное побережье США, где директор Института обосновался в бунгало в местечке Pacific Palisades, расположенном между Лос-Анжелесом, океаном и Голливудом, с твердым намерением приступить наконец к работе над более десятилетия назад задуманной им книгой по диалектике. Здесь, в квартире, расположенной равным образом неподалеку от бунгало Хоркхаймера и Голливуда, эпицентра американской массовой культуры («культуриндустрии», по терминологии Адорно и Хоркхаймера), вокруг которого к тому времени успела образоваться целая колония немецких эмигрантов, чета Адорно прожила до 1949 года. Здесь же, в ходе завершившейся в 1943 году процедуры натурализации, девичья фамилия его матери становится официально зарегистрированной его фамилией, в то время как столь подозрительная в глазах тех, кто на его бывшей родине уже ратовал за «окончательное решение еврейского вопроса», первая составная ее часть — Визенгрунд — была сокращена до нейтрального инициала В.
Одно только простое перечисление названий работ, автором и соавтором которых являлся Адорно в эти годы, могло бы служить бесспорным доказательством того, что в данном случае речь шла о беспрецедентном в его биографии всплеске творческой активности. Однако решающую роль тут играла качественная сторона того, что в этот период выходило из-под его пера. В 1942 году Адорно с Хоркхаймером приступили к работе над капитальным опусом по диалектике, приняться за который последнему все никак не удавалось вот уже столько лет. Внешне все выглядело чрезвычайно буднично и прозаически — друзья собирались вместе, обсуждали ряд тем, Гретель Адорно как могла стенографировала — и ничто не предвещало, видимо, вполне неожиданного и для самих авторов конечного результата. Итогом продолжавшейся до 1944 года работы стало весьма своеобразное нечто — сборник «философских фрагментов», тематический разброс которых был способен вызвать шок и гневные нарекания со стороны даже не самого щепетильного пуриста от философии. Не лучше обстояло дело и с композиционной структурой труда:
недоуменно-саркастическое указание Ю.Хабермаса[13] на то, что, как это ни странно, работа состояла всего лишь из одной-единственной статьи, объемом в полсотни страниц, двух экскурсов и трех приложений, занимавших более половины объема книги, вполне корректно описывает явное несоответствие ее состава нормам и канонам традиционного философского трактата. Именно под этим названием — «Философские фрагменты» — в 1944 году книга была впервые опубликована в ряду издаваемых Институтом социальных исследований работ. Мимеографическое издание насчитывало тираж 500 экземпляров. Изданная уже полноценно типографским способом и под своим окончательным, снискавшим ей мировую известность названием «Диалектика Просвещения» вышла в свет в 1947 году в эмигрантском издательстве Керидо в Амстердаме. По имеющимся у того же Хабермаса сведениям, экземпляры этого первого издания можно было обнаружить на полках книжных магазинов даже два десятилетия спустя. С язвительностью, выдающей плохо скрываемую зависть к трудно объяснимому аналитическими методами успеху шедевра своих старших современников и непосредственных предшественников по Франкфуртской школе — ни одна из многочисленных работ этого бесспорно выдающегося современного немецкого философа не стала в такой же мере культовой для множества придерживающихся левых взглядов представителей интеллектуальной элиты Европы и Америки, как «Диалектика Просвещения» Хоркхаймера и Адорно, — высказывает он предположение о том, что степень известности и популярности этой книги возрастала, видимо, во все эти годы обратно пропорционально числу тех, кем она была куплена и, соответственно, прочитана.
Трудно не согласиться с Хабермасом в том, что умонастроение, доминирующее в этой даже не просто мрачной, но прямо-таки «предельно черной», по его определению, работе Хоркхаймера и Адорно, не является таковым дня сегодняшнего, в особенности если речь идет о современной Германии. Действительно, подлинное лицо реальности — в том числе и таковой его самого — приоткрывается человеку лишь в мгновения вселенских катастроф. Намного труднее понять, почему создатель «теории коммуникативного действия» в своем во многих отношениях чрезвычайно интересном и ценном анализе этого произведения в «Философском дискурсе модерна» столь старательно обходит молчанием ему наверняка прекрасно известную специфическую особенность этой работы — ее суггестивный характер, качество, до предельной остроты многократно усиленное, с одной стороны, обретенной ее авторами способностью сублимации, претворения
и преображения в философскую мысль личностной экзистенциальной трагедии и, с другой, беспощадностью и жесткостью критического анализа, которому был тут подвергнут весь ход развития социокультурной парадигмы «проекта модерна», низвергнувшей западную цивилизацию в пучину варварства именно вследствие с необходимостью произошедшего с ней процесса диалектического самопревращения ее в свою собственную противоположность — в архаический, традиционалистский миф, пышные похороны которого некогда столь самонадеянно и торжественно праздновала эпоха Просвещения. Благополучно воскресшим из, казалось бы, навсегда уготованного им уникальным цивилизационным проектом Нового времени небытия архаическим монстрам сегодня, в эпоху индустриальных методов производства массового сознания, массового потребителя и массовой культуры, уже нет нужды подобно своим допотопным предшественникам вступать в смертельную схватку один на один с каким-нибудь там Одиссеем для того, чтобы подтвердить свою вековечную власть над человеческим существом. «Дисциплинарные механизмы» бесчисленного множества реифицированных социальных и технологических структур, прочной паутиной опутывающих тело и душу современного человека, оказались намного более эффективным инструментом порабощения того, кто их создавал, рассчитывая благодаря им освободиться от рабства любого вида. Полностью деперсонифицированный, безлично-анонимный характер демонических сил, безраздельно властвующих сегодня над человеком, в принципе исключает возможность инкриминирования тому или иному общественному классу вины и ответственности за существующее положение дел. Эксплуататор, если прибегнуть к ортодоксальной марксистской терминологии, становится тут таким же послушным «винтиком» гигантской машины порабощения человека его же собственным творением, как и эксплуатируемый. Последний, в свою очередь, равным образом лишен возможности идентифицировать того, с кем ему надлежит вступить в борьбу за свое освобождение — его подлинный враг незрим и неуловим и своим ежедневным трудом он, как и его так называемый «угнетатель», лишь усиливает его беспредельную власть. Подобного рода оценка результатов развития европейской цивилизации последних столетий была, само собой разумеется, совершенно несовместима с основными положениями марксистской идеологической доктрины советского образца, чем и объясняется то обстоятельство, что русский перевод этой прочно вошедшей в разряд философской классики XX века книги вышел в свет лишь полстолетия спустя[14].
Безысходная картина саморазрушительного хода развития цивилизации, с самых первых шагов своих вступившей на путь «покорения», «господства над природой», на деле обернувшегося все более и более усиливающейся зависимостью от нее (naturverfallene Naturbeherrschung), была способна вызвать живейший отклик в умах тех, кому не безразлична судьба собственной культуры, не только потому, что являлась преображенным в плоть и кровь философского анализа криком боли и отчаяния человеческих существ, ставших свидетелями поглощения пучиной традиционалистского варварства так и не сумевшей доказать свою жизнеспособность отчаянно смелой и беспрецедентной в человеческой истории попытки исторгнуть себя из материнской утробы мифа и, опираясь лишь на возможности собственного разума, перейти наконец, в соответствии с известным кантовским определением Просвещения, в состояние совершеннолетия. В том, что эта попытка оказалась абортивной, человеку некого винить кроме себя самого. И если еще остается хоть какая-нибудь надежда на то, что это поражение не является окончательным, то она, опять же, связана только с ним самим. Именно эту противоречивую двойственность природы человека, способного одновременно быть и причиной своих бесчисленных бед и единственной от них панацеей, призвана выразить одна из самых удачных, на наш взгляд, находок авторов[15] «Диалектики Просвещения» — таковая символического образа античного героя Одиссея, предельно амбивалентной фигуры, частично в соответствии с текстом Гомера, а частично и вопреки ему персонифицирующей тут как всю глубину падения современного человека, так и достигнутую им непревзойденную высоту. Инициируемый его подвигами процесс «расколдования» (Entzauberung) вселенной традиционалистского мифа, своим конечным результатом имеющий предоставляемую современным научным знанием картину мира, одновременно развертывается и как процесс становления предельно беспощадной ко всему иному, кроме себя самой — в нужную минуту готов он пожертвовать даже своими верными соратниками — человеческой «самости», во всех ситуациях руководствующейся одним-единственным интересом, таковым «самосохранения» любой, пусть даже самой дорогой ценой. Неизбежным коррелятом произведенных им опустошений среди обитателей древнегреческого мифологического паноптикума является предельное оскудение внутреннего мира его личности, без колебаний отрекающейся от всего того, что становится препятствием на пути к достижению заветной цели — таковой безраздельного господства над миром и себе подобными, о последствиях
осуществления которой красноречиво свидетельствует кровавый финал гомеровского повествования. Однако именно это, казалось бы, бесконечно слабое — по сравнению со своими олицетворяющими всю мощь и необузданность природных стихий и сил противниками — существо, лишь благодаря своему хитроумию и коварству умудряющееся всякий раз «ускользать» (Entronnen-sein) от уготованной ему неминуемой гибели, обладает одной способностью, которая обрекает на неизбежное поражение не только каждого из его противников, но и весь их столь основательно за тысячелетия обжитой мифологический мир как таковой. В отличие от мерзких чудищ и обольстительных красавиц, единственным смыслом существования которых является исполнение восходящего к началу времен извечного и неизменного закона, Одиссей оказывается единственным контингентным «зазором» в слаженном порядке бытия, в котором последний может быть нарушен. Только он и он один, существо не столько разумное, сколько трансгрессивное par excellence, обладает способностью к изменению предданного ему мира, наделен свободой выбора возможностей мира, или, как это было равным образом удачно, далеко не столь живописно, внешне более философским и нейтральным образом, и тем не менее предельно убедительно сформулировано Хайдеггером на два десятилетия раньше, является единственным «сущим» во Вселенной, способным задаваться «вопросом о бытии»[16]. Таким образом, в явном несоответствии с основными догмами марксистского философского учения, для которого исходным постулатом являлся тезис о наличии прокладывающей свой путь независимо от воли и сознания людей «естественно-исторической необходимости», объективных законов развития природы и общества, лишь на основе познания которых, «истинного» и верного «отображения» их когнитивной способностью человека становилось для него возможным адекватное следование по предначертанному ими пути исторического прогресса, авторам «Диалектики Просвещения» удалось в ходе их критического анализа процесса самопревращения Просвещения в миф если и не сформулировать, то уж, во всяком случае достаточно отчетливо обозначить основные контуры уже радикально иной философской позиции — таковой мироощущения современного человека, сегодня сталкивающегося с реалиями уже иного рода, чем те, с которыми имел дело человек индустриальной эпохи, и потому вынужденного прибегнуть к еще более радикальному пересмотру культурного наследия новоевропейской цивилизации чем тот, что был в свое предложен марксистским социальным критицизмом.
Наглядным свидетельством тому, что и на переломе тысячелетий данная точка зрения на то, с каким именно вызовом пришлось столкнуться современному человечеству, далеко не утратила своей актуальности, является, на наш взгляд, та оценка, которая была дана в интервью онлайновому изданию журнала «Spiegel»[17] , опубликованному 29 ноября 2003 года, виднейшим и старейшим исследователем в области создания «искусственного интеллекта» (artificial intelligence) Хубертом Л.Дрейфусом с успехом прошедшему по экранам всего мира сериалу братьев Вачовски «Матрица». Отдавая должное весьма необычной для голливудского «блокбастера» социально-критической направленности фильма, Дрейфус, апеллируя в данном случае к Хайдеггеру, считает необходимым провести различие между свободой «нормальной» и свободой «радикальной». В виртуальном мире Матрицы, технологическими средствами симулирующем полноценную реальность для людей, превращенных в источники энергии для поработивших их машин, человек пользуется всеми благами «нормальной» свободы — он обладает свободой выбора того, в чем испытывает нужду: чем, например, сегодня пообедать или за кого выйти замуж. Права же на свободу «радикальную» он лишен начисто: ему уже никогда более не удастся обрести новое понимание своей собственной природы и сущности с тем, чтобы открыть для себя иной, доселе неведомый ему мир, ему уже более никогда не придется делать выбор между своим прежним существованием и существованием уже совсем иного рода в совершенно другом мире. В мире Матрицы у человека Савла нет никакой возможности стать человеком Павлом. Данная отсылка к известному библейскому сюжету призвана проиллюстрировать тот факт, что и сегодня, в эпоху бурного развития информационных технологий, способного в предельной степени интенсифицировать процесс самоотречения человека от некогда обретенного им дара свободы путем создания мира глобально- тотальной «транспарентности» — сценарий, который мог бы быть предложен самим Адорно, доживи он до наших дней, — проблема выбора между участью «органного штифтика» (Ф.М Достоевский) и собственно человеческим предназначением является ничуть не менее, и даже более актуальной, чем в те времена, когда впервые было сформулировано нравственное кредо европейской цивилизации как таковой.
Вполне аналогично тому, как это имело место в случае обещанного в «Бытии и времени» так никогда и не вышедшего в свет второго тома этой всемирно известной хайдеггеровской работы, до предполагавшегося дальнейшего сотрудничества соавторов «Диалектики Просвещения», в ходе которого должно было быть разработано на сей
раз уже «положительное понятие Просвещения», дело так и не дошло. Событие создания непреходящего шедевра всегда является событием однократным и не поддается сознательному и целенаправленному воспроизведению со стороны его же творца. Обретенный в ходе написания этой работы опыт создания философского текста, одновременно апеллирующего и к богатейшему категориальному арсеналу рационалистической традиции и, уже не столько на когнитивном, сколько на коммуникативном уровне затрагивающего самые коренные проблемы существования человека в данную эпоху, самый нерв того, что с ним произошло, происходит и будет происходить, не мог не оказать самого существенного влияния на стиль философских работ Адорно, выходивших из-под его пера в последующие годы. Одним из наиболее ярких доказательств тому явилась созданная в промежутке между 1944 и 1947 годами и изданная с дружеским посвящением Хоркхаймеру книга «Minima Moralia», в которой Адорно удалось с успехом продолжить свои эксперименты по разработке философского стиля, диапазон литературных средств которого намного превосходил таковой классического философского трактата. По мнению ряда исследователей[18], по блеску исполнения, виртуозности и богатству использованных в ней литературных приемов «Minima Moralia» далеко превосходит все когда-либо созданные Адорно работы, чем и объясняется то обстоятельство, что многими из ее читателей она считается бесспорно, лучшим и даже самым основным из его произведений.
Достаточно случайным образом освоенная в «Диалектике Просвещения» форма «философского фрагмента», краткого эссе, а порой и вовсе афоризма является доминирующей формой этого уже полностью порывающего с каноном линеарного текстового нарратива сборника «самоотражений поврежденной, раненой жизни». Этим, однако, не исчерпывается набор стилистических приемов, при помощи которых Адорно продолжает совершенствовать ту инновативную стратегию воздействия на сознание своего потенциального читателя, которую мы в данной работе именуем коммуникативной в отличие от присущей рационалистической традиции ориентации на опыт чистой когниции. Основным методом изложения материала тут становится таковой «иронической инверсии», достигающей своего кульминационного пункта в утверждении Адорно, что ничто в философии, социологии, и уж тем более в диалектике, «не подразумевается в абсолютно буквальном смысле», что является прямой отсылкой к известному и для человеческого ума неразрешимому парадоксу самореферентности (следует ли понимать буквально заявление о том, что все не следует понимать буквально?). Иронической инверсии
подвергаются тут многие хорошо известные любому образованному человеку тезисы и названия книг, прочно вошедших в золотой фонд европейской культуры, — от Аристотеля до Фрейда включительно. Так, уже само название работы представляет собой инверсию — таковую аристотелевской «Magna Moralia»; далее на ее страницах фигурируют: «здоровье к смерти» — инверсия кьеркегоровского «болезнь к смерти», «по эту сторону принципа удовольствия» — она же фрейдовского «по ту сторону принципа удовольствия», «целое есть ложь» — она же гегелевского «целое есть истина», «печальная наука» — таковая ницшевского «веселая наука» и т.п. Подобного рода названия разделов и подразделов работы прямо указывают ее читателю на то, что общение с автором тут будет происходить отнюдь не путем предъявления открытых его гением «вечных истин» и механического пересаживания в читательскую голову уже готовых «формул» объективных законов бытия, что здесь, напротив, будет использоваться тактика непрямого, косвенного подразумевания смысла, разгадать который читатель сумеет лишь в том случае, если авторскому искусству удастся пробудить давно и старательно усыпленную в нем человеческую индивидуальность, равноценную той, от лица которой ведется это написанное с сугубо «субъективной точки зрения» повествование. Думается, что вопрос о том, а каким же еще языком и стилистическими приемами мог пользоваться автор «Minima Moralia», прибегающий при описании насквозь перверсивной, не просто отрекшейся от своих собственных исходных принципов и идеалов, но воплотившей их в жизнь «с точностью до наоборот» социальной действительности к таким характеристикам, как «тотальное общество», «конец индивидуума» и «полная реификация», если он не последовал примеру Хайдеггера, создавшего для решения той же задачи пробуждения в человеке чувства ответственности за «судьбу» преданного «забвению» всем ходом развития европейской культуры и цивилизации «бытия» собственный эзотерический философский язык, является в данном случае чисто риторическим вопросом.
Несмотря на то, что в этот период несомненно приоритетное место в жизни Адорно занимает его философское творчество, равным образом и иные таланты этой разносторонне одаренной личности, в первую очередь социолога и музыковеда, находят в эти годы свое применение. Так, начиная с 1944 года и до конца сороковых годов он становится участником разработанного Институтом социальных исследований, финансируемого Американским Еврейским Комитетом и осуществленного силами как сотрудников Института, так и ряда не входивших в его состав ученых проекта по исследованию феномена
антисемитизма, где он выступил в роли руководителя одной из важнейших составных частей общего проекта — проведенного в Беркли исследования «Berkely Project on the Nature and Extent of Antisemitism». Конечный результат проекта, книга «Авторитарная личность» сразу же вошла в разряд классических для социологии XX века работ. В середине 40-х годов в соавторстве с Хансом Айслером, учеником Шенберга и другом Брехта, пишет он книгу «Музыкальное творчество для фильма», англоязычная публикация которой состоялась в 1947 году и от соавторства в которой он был вынужден отказаться из-за политического скандала, связанного с коммунистическими убеждениями брата Айслера. С 1943 по 1946 год сотрудничает он с Томасом Манном, работавшим тогда над созданием «Доктора Фаустуса», выступая в роли консультанта по вопросам музыки. Летом 1948 года он завершает работу над рукописью своей книги «Философия новой музыки», которая, как и многое другое из созданного им в США, была опубликована лишь значительно позднее и в Германии.
Поражение нацизма во Второй мировой войне, в ходе которой города и веси Европы, этот в течение столетий заботливо возделываемый культурный слой почвы, на которой удалось прижиться и развиться уникальной в человеческой истории культуре и цивилизации, были превращены в бесформенную груду столь пророчески предугаданных Беньямином апокалиптических «руин», далеко не сразу коренным образом изменило гражданский статус и географические координаты постоянного местожительства Адорно. Пробивающиеся на дымящихся развалинах некогда самой передовой в научном и культурном отношении европейской страны ростки новых германских административных и образовательных структур отнюдь не спешили восстановить в правах тех из своих соотечественников, кому в трудных условиях эмиграции, насильственного отторжения от родной культурной и языковой среды удалось не просто сохранить, но и значительно приумножить свой творческий и интеллектуальный потенциал. Лишь в августе 1949 года получил Адорно письмо декана философского факультета Франкфуртского университета, в котором тот, объясняя причину столь явной затяжки с данным приглашением невозможностью установить точный адрес Адорно, от лица факультета приносил извинения и с чувством исполненного долга приглашал его занять то место, которое его вынудили оставить в 1933 году. Для так и не сумевшего пустить прочных корней в культурной и языковой среде иного континента Адорно — ужаснувшие его в свое время англоязычные переводы его работ побудили его попытаться самому писать на этом языке, однако все созданное им таким образом не идет ни в
какое сравнение с написанным по-немецки — проблемы выбора в данной ситуации, видимо, и не существовало. Уже в конце того же 1949 года он возвращается в свой родной Франкфурт в качестве заместителя восстановленного в его прежней должности, но пока еще не решившегося на переезд Хоркхаймера. Это не помешало, однако, последнему вновь проявить свои способности «финансового гения» и найти спонсорскую поддержку, благодаря которой и усилиям весьма ограниченной в средствах администрации университета удалось в сравнительно короткий срок полностью восстановить, «заново основать» Институт социальных исследований во Франкфурте.
Это возвращение из многолетних скитаний в родные пенаты было мало в чем схоже с триумфальным восшествием на свой престол законного царя Итаки. Впрочем, если исключительно лишь в данном контексте и весьма условно признать за Пенелопой право именоваться музой философии, в мифологии древних греков, как известно, отсутствующей, то некоторое сходство все же имелось: несмотря на чудовищные опустошения, произведенные в немецкой научной и культурной среде радетелями за «расовую чистоту» науки и искусства, удар этот все же не был смертельным, и в течение двух последующих десятилетий Адорно пришлось приложить немало труда к тому, чтобы добиться, в качестве властителя дум своих соплеменников, ее благосклонности вопреки усилиям многих из тех, кто не в меньшей степени считал себя достойным ее монарших милостей. Интеллектуальная атмосфера первых послевоенных лет в Германии, даже в условиях активного проведения в жизнь инициированной оккупационными властями программы «денацификации», имела мало общего с таковой Веймарской рреспублики, характеризовавшейся отсутствием нетерпимости и враждебности по отношению друг к другу со стороны представителей даже диаметрально противоположных мировоззренческих и теоретических позиций (обыкновение не вступать в дискуссию, а вместо того убивать друг друга имели тогда лишь нацисты и коммунисты). Радикальное различие экзистенциально-личностного опыта тех, кому в той или иной степени удалось сохранить свое интеллектуальное лицо и даже академические посты в условиях тоталитарного режима — как это имело место в случае, например, М.Хайдеггера, А.Гелена, Э.Ротхакера, X.Фрейера и др. — и тех, кому пришлось решать задачу выживания и творческого «самосохранения» в эмиграции, не могло не послужить основой для растянувшихся на долгие годы конфликтов, находивших свое выражение равным образом и на уровне теоретических конфронтаций, и на таковом либо откровенного, либо неявного
административного противодействия оппоненту. Так, звание ординарного, штатного профессора Франкфуртского университета было присвоено Адорно, возобновившему свою преподавательскую деятельность сразу же по возвращении в Германию, лишь в 1957 году, да и то по разряду достаточно унизительного «возмещения нанесенного ущерба», а не в силу признания его научных заслуг.
Однако даже и в такой весьма неблагоприятной обстановке откровенного недружелюбия, окрашенного в ядовитые цвета еще не выветрившегося из сознания немцев в те годы антисемитизма и дополненного абсолютным неприятием всего того, что имело хоть какой-то привкус социально-политической «левизны», идеи Адорно сумели найти дорогу к уму и сердцу тех из его сограждан по Федеративной Республике, для кого идеалы свободы и права единичной человеческой индивидуальности на суверенную автономию в мире тотального отчуждения не были всего лишь пустым звуком. Неуклонный рост популярности Адорно как общественно значимой фигуры во все послевоенные годы был в первую очередь обусловлен тем обстоятельством, что он и все же отважившийся на переезд Хоркхаймер оказались чуть ли не единственными левыми теоретиками, персонифицирующими собой преемственность и связь новой, еще только нарождающейся германской культурной среды с таковой довоенной, предшествующей национал-социалистической катастрофе поры. Именно под этим углом зрения воспринимались общественностью их титанические усилия по возрождению практически искорененной на немецкой почве в период нацистского правления социологии, влачившей жалкое существование в проходивших по разряду «наук о духе» лекционных курсах университетских профессоров, пребывавших в полном неведении относительно размаха и масштабов эмпирических исследований, во всей своей полноте развернувшихся уже тогда в США. Их репутация известных социологов, руководивших и принимавших участие в осуществлении крупных проектов по исследованию массового сознания в этой стране, возможно даже несколько преувеличенная европейской перспективой видения их заслуг и достижений, в немалой степени способствовала успеху их усилий. Именно на данном поприще, в области конкретных социологических исследований, а не в сфере университетской академической науки, так и не сумевшей тогда по достоинству оценить одного из лучших представителей европейской философской мысли XX столетия, удается Адорно в 50-е годы более чем продуктивным образом реализовать свой далеко не дюжинный творческий потенциал.
Самое деятельное участие принимает он в проводимом возрожденным во Франкфурте Институтом социальных исследований первом социологическом исследовании политического сознания западных немцев, публикацией отчета по которому — «Групповым экспериментом» — в 1955 году было положено начало издаваемой им совместно с левокатолическим публицистом Вальтером Дирксом серии «Франкфуртских работ по социологии». Большая помощь и неоценимая поддержка была оказана им при обработке и обобщении результатов ряда эмпирических исследований, проводившихся в то время Дармштадтским Институтом социологических исследований, первым научным учреждением подобного рода в Германии. В 1952 году Адорно в последний раз отправляется на год в США — дабы не потерять американского гражданства — где, при финансовой поддержке фонда Хакера, возглавляемого психологом-эмигрантом и директором психиатрической клиники в Лос-Анжелесе Фридрихом Хакером, работает над индивидуальным проектом по астрологии. По возвращении в Германию он занимает пост исполнительного директора Института социальных исследований. С 1959 года руководство Институтом полностью переходит в его ведение, а переселившийся с конца 50-х годов в Швейцарию Хоркхаймер, продолжавший, правда, и после выхода на пенсию (Emeritierung) в 1962 году читать свои лекционные курсы, становится отныне всегда желанным советчиком, к услугам которого Адорно, как и прежде, старается прибегать как можно чаще.
Уже в 50-x годах начинают появляться первые признаки того, что заслуги Адорно как выдающегося деятеля современной культуры все же будут по достоинству оценены германской общественностью. Так, в 1953 году он становится членом PEN, в 1954 его награждают шенберговской медалью, в 1959 он становится лауреатом премии немецкой критики в области литературы. В начале следующего десятилетия своего апогея достигает признание его заслуг и достижений в качестве выдающегося немецкого социолога: в 1963 году он избирается председателем Германского социологического общества, в 1965 — переизбирается на этот пост. С выходом в свет в 1963 году «Призм», сборника статей по социологии, философии, литературе, музыке и диагностике современной эпохи, написанных между 1937 и 1953 годами, первой из его книг, изданных массовым тиражом в формате pocketbook'a, популярность Адорно как проницательного критика западногерманской культуры и общества, независимого левого интеллектуала, упорно отстаивающего автономный характер человеческой мысли перед лицом бесконечно умножающих свою власть и могущество структур реификации, одинаково присущих как тоталитарным,
так и «свободным демократическим» обществам, и потому олицетворяющего собой как раз те исходные идеалы свободы и демократии, которые были столь окончательно и бесповоротно превращены и теми другими в свою полную противоположность, утонченного и изысканного глашатая идей и неутомимого защитника прав современного авангардистского искусства, неизмеримо возрастает уже не только в научных, но и в самых широких кругах германской общественности.
Выходом этого издания уже намечалась та примечательная особенность творческой деятельности Адорно, которую можно было бы охарактеризовать в качестве парадоксальной, если бы речь не шла о мыслителе до такой степени парадоксальном, как он. Являясь одним из самых радикальных — если не самым радикальным — критиков современной массовой культуры, Адорно, судя по всему, не испытывал сколько-нибудь заметной идиосинкразии к техническим средствам массового тиражирования ее продуктов, технологиям распространения как печатного, так и преобразованного в электронные импульсы слова. Хорошо знакомая ему еще со времен юности практика радио-выступлений была самым активным образом продолжена им и в эти последние десятилетия его жизни: его более чем многочисленные выступления записывались и передавались в эфир практическими всеми западногерманскими и западноберлинскими радиостанциями, чаще же всего его голос звучал на волнах «радио Гессена». Что же касается периодических изданий, то здесь картина была еще более впечатляющей. Список тех из них, в которых в том или ином объеме, в той или иной форме, в той или иной манере было опубликовано то, что намеревался довести Адорно до сознания своих соотечественников, приведенный в уже упоминавшемся исследовании X.Брункхорста[19] , по своей полноте превосходит даже те веб-страницы современного Интернета, на которых приведен полный перечень адресов существующих сегодня в Германии периодических изданий. И — что действительно уже может считаться парадоксальным — их диапазон охватывал практически весь спектр политических направлений и ориентации, он простирался от самого что ни на есть леворадикального его полюса до, казалось бы, бесконечно удаленного от него полюса предельно правого и консервативного. В истории современной философской мысли может быть указан лишь один-единственный аналог столь масштабного использования современных средств массовой коммуникации для популяризации идей действительно выдающегося мыслителя: в 60-70-х годах прошлого века, т.е. отчасти еще при жизни Адорно, «пророком из Торонто» и провозвестником эры информационных технологий, философом и культурологом Маршаллом Маклюэном, также не избалованным при жизни признанием со
стороны академической науки, использовались любые возможности СМИ, и в первую очередь таковые самого массового из них в США — телевидения, для самого широкого распространения своего глубоко философского взгляда на перспективы развития «масс-медиа», дальнейшим ходом событий, кстати, полностью верифицированного, что в конечном итоге создало ему имидж одного из самых популярных за всю историю Соединенных Штатов людей.
Мало кому из тех, для кого жизненным призванием становилась насчитывающая уже более двух тысячелетий наука философия, удавалось ознаменовать финал собственного творческого пути ярчайшей вспышкой своего таланта, в лучах которой стали бы отчетливо видны истинные пропорции всех его предшествующих этапов. Именно такого рода событием стало в жизни Адорно создание им его последнего шедевра, «Негативной диалектики», произведения, окончательно закрепившего за ним славу одного из тех мыслителей двадцатого столетия, кому вступившее в новое тысячелетие человечество было в значительной мере обязано тем новым мироощущением, которое уже самым существенным образом отличалось от того, с которым оно вступало в предыдущее столетие. Уже само название вышедшей в 1966 году книги являлось в достаточной мере провокативным, амбивалентным и парадоксальным. Данным сочетанием напрямую заимствованных из гегелевской диалектики терминов, казалось бы, открыто декларировалась приверженность автора если даже и не в полной мере духу, то уж, во всяком случае, букве классической рационалистической традиции, тому ее понятийному строю и категориальному аппарату, при помощи которых в ее рамках осуществлялась постановка и разработка основных философских проблем. Однако той интерпретацией, которую оба эти фундаментальные понятия гегелевской философии получают в книге Адорно, тот смысл, который вкладывался в них Гегелем, самым что ни на есть буквальным образом «выворачивался наизнанку» и «превращался» (ver-kehren), как это вообще принято среди диалектиков, в прямо противоположный ему. В отличие от процесса самопознания абсолютным духом своей самотождественности в своем ином, такового тотальной и универсальной по охвату самоидентификации возведенного в ранг абсолюта мыслящего субъекта, все многообразие действительности редуцирующего лишь к формам самоотчуждения своей же собственной познавательной активности и потому уже не ведающего никакого иного Другого, кроме беспрепятственно идентифицируемого с самим собой «своего иного», который была призвана эксплицировать гегелевская диалектика, «негативная диалектика» Адорно была призвана решить задачу
прямо противоположного рода — таковую прорыва тавтологического «порочного круга» «идентифицирующего мышления» и подведения человеческой мысли к ее крайним пределам, за которыми простирается область «неидентичного», принципиально ни с чем в человеческом опыте не идентифицируемого Другого, соприкосновение, контакт, коммуникация с которым уже не могут быть осуществлены усилиями одной только мысли, но требуют предельной активизации всех экзистенциальных и нравственных ресурсов человеческого естества, лишь благодаря чему и становится возможным то скачкообразное симультанное преображение — post factum «объясняемое» адептами «идентифицирующего мышления» посредством апелляции к «автоматическому» действию столь излюбленных ими «закономерностей» исторического прогресса — человека и мира, которое собственно и является подлинным призванием наделенного даром свободы существа.
Представленная на страницах «Негативной диалектики» философия «неидентичности» Адорно представляет собой выполненное рукой зрелого и опытного мастера масштабное (и, увы, последнее) обобщение результатов творческих исканий этой более чем незаурядной человеческой индивидуальности, на протяжении всей жизни использовавшей всю мощь своего таланта для решения задачи разрыва круга «вечного возвращения» самотождественных структур традиционалистского мироощущения, всегда идентичных самим себе независимо от того, какие формы в ту или иную эпоху они могли бы принимать, и пробуждения в усыпленном сладкими грезами социального, экономического и технологического прогресса человеке сознания того, что возложенное на его плечи тяжкое бремя ответственности за собственную судьбу и судьбы мира является тем нравственным долгом, от неукоснительного исполнения которого уже не в состоянии уклониться единственное из сущих на Земле существо, наделенное даром бытийной креативности, способностью выхода за свои собственные пределы, открытостью по отношению к тому, что для его прошлого опыта всегда выступает в тревожном обличье «неидентичного» ему, принципиального Другого и неизведанного. Данная интерпретация процедуры «негации», в гегелевской диалектике выполняющего лишь функцию оправдания существующего порядка вещей путем «доказательства» его безусловной «разумности», в том виде, в каком она была представлена в последнем прижизненно изданном шедевре Адорно, обнаруживает свое несомненное родство с древнейшей иудео-христианской традицией, историческое развитие символических рядов которой заставляет с достаточной долей уверенности предположить, что событие «пришествия мессии» санкционировало
собой факт делегирования прерогативы творения из «ничто» также и бренной, из Эдема навсегда изгнанной и обреченной лишь на муки и страдания, но все же созданной «по образу и подобию» вседержителя человеческой твари[20]. В то же время читателю, в той или иной мере знакомому с немецкой философией XX столетия, трудно не заметить разительного сходства тематического горизонта данной экспозиции негативного характера человеческой креативности с таковым ответа на сформулированный поздним Шеллингом вопрос — «почему вообще есть сущее, а не, наоборот, ничто?»[21] — который был в развернутом виде представлен Хайдеггером периода «Бытия и времени» в посвященной всестороннему анализу проблемы «ничто» работе 1929 года «Что такое метафизика?». Эта способность Адорно к предельно возможному расширению — вплоть до первоистоков европейской культурной традиции — того тематического горизонта, в контексте которого осуществлялась им разработка его собственной философской позиции, конечной фазой которой, думается, должна по праву считаться философия «неидентичности», его умение сопрягать в едином мыслительном пространстве такие разновременные, разноплановые и разнокачественные компоненты культурной традиции, как иудео-христианский нравственный императив «свободы воли», исходные принципы и установки отрекающейся от наследия традиционализма социокультурной парадигмы «проекта модерна», их интерпретация в систематике классического немецкого идеализма и социальный критицизм эпохи перехода от индустриального общества к постиндустриальному, ставит его в один ряд с теми мыслителями, которые полностью отдавали себе отчет в том (как это имело место, например, в случае того же Хайдеггера), что разработка действительно инновативной стратегии философского исследования неизбежно предполагает масштабную ре-актуализацию всех ключевых моментов предшествующей философской и культурной традиции, продолжаемой и развиваемой именно в ходе либо «негативистской», либо «деструкционистской» по характеру полемики с ней, что, в свою очередь, позволяет в несколько ином свете представить ту приверженность Адорно терминологическому комплексу классической рационалистической традиции, которая, на наш взгляд, зачастую слишком уж тривиально трактуется большинством исследователей его творчества.
Еще одним примером успешного «слияния горизонтов» (X.-Г.Гадамер) прошлого и современности в философском мировоззрении Адорно, продолжения и творческого преображения в условиях современной социальной действительности на сей раз уже исконно немецкой
философской и литературной традиции является та оценка места и роли искусства в современной культуре и обществе, которая была дана им в так и оставшейся незавершенной и опубликованной лишь посмертно работе «Эстетическая теория». Здесь он в известной мере примыкает к традиции немецкого романтизма, представленной в первую очередь такими звучными именами, как Гельдерлин, Шеллинг, ранний Гегель, Шиллер, Фр.Шлегель и другими хорошо известными из истории немецкой культуры именами[22]. Ощущавший себя на протяжении всей жизни не только философом, но и человеком искусства, музыкант и композитор Адорно не мог в той или иной степени не сочувствовать тем утопическим идеалам, которые выдвигались этими выдающимися деятелями немецкой науки и искусства, усматривавшими в художественном творчестве наивысшую форму воплощения человеческого духа в чувственно воспринимаемой действительности, считавшими искусство единственной сферой человеческой творческой активности, в которой в полной мере могут быть реализованы как принцип свободы самовыражения, так и вообще весь творческий потенциал креативной, «гениальной» индивидуальности, и наделявшими его статусом бесконечно мудрого и апеллирующего ко всей полноте чувственного восприятия наставника, под руководством которого человечеству было суждено вступить в царство разума и свободы. Однако Адорно, которому, видимо, все-таки была более близкой позиция равным образом продолжившего и существенно трансформировавшего данную традицию первооткрывателя «дионисийского» начала в искусстве Ницше и которому была далеко не чужда фрейдистская трактовка данного феномена, был личностью, чей опыт прожитой жизни являлся самым эффективным противоядием от иллюзий и утопий любого рода, мыслителем, прошедшим сквозь горнило совершенно не представимой в более благополучные века социальной и культурной катастрофы, свидетелем полного краха тех идеалов и надежд, которыми вдохновлялись представители этой блистательной плеяды, и появления на авансцене культурной жизни нового, им совершенно неизвестного феномена — искусства массовой культуры, знаменующего собой торжество структур реификации также и над последним в этом мире оплотом человеческой свободы, поскольку даже тогда, когда речь шла о несомненных шедеврах того или иного вида художественного творчества — как это имело место, например, в случае фильмов «Броненосец Потемкин» Сергея Эйзенштейна или «Триумф воли» Лени фон Рифеншталь — талант и мастерство
художника, подчиненные диктуемой им идеологической задаче, выполняли тут функцию лишь всегда желательного и неизменно приветствуемого подспорья реализуемой властными структурами стратегии манипулятивной обработки сознания самых широких народных масс. В таком контексте задача утверждения примата опыта искусства над всеми иными формами человеческого опыта принимала уже совершенно иной вид: в соответствии с так и не доведенным до конца замыслом ее автора, «Эстетическая теория» должна была стать произведением, утверждающим и легитимирующим автономный статус искусства в мире, в котором автономия искусства как таковая была уже не только поставлена под вопрос, но и практически полностью упразднена.
Последним тяжким испытанием в этой и без того переполненной невзгодами и разочарованиями жизни стала та ситуация, в которой оказался Адорно во время прокатившейся по самым развитым странам западного мира волны массовых студенческих волнений, в 1968 году бурно сотрясавших социально-политические и моральные устои столь гордившихся своими демократическими свободами обществ. И если вначале, воодушевленный происходящим, читая одну из своих лекций по социологии, растроганно говорил он своим слушателям о том, сколь отрадно для такого пожилого человека, как он, дождаться и быть свидетелем событий, опровергающих мрачные прогнозы Джорджа Орвелла и Олдоса Хаксли о неизбежном пришествии и воцарении «Большого брата», о грядущем утверждении по всей земле порядков и нравов «храброго нового мира», то в течение последующих месяцев его отношение к этому неожиданному всплеску «революционной» активности студенческих масс изменилось на прямо противоположное: он оказался втянутым во все обостряющийся конфликт с бунтующими студентами, неоднократно срывавшими его лекции, и однажды даже был вынужден прибегнуть к помощи полиции, чтобы освободить захваченное ими помещение Института социальных исследований. Это горькое разочарование в неблагодарных наследниках того дела, которому была отдана вся его жизнь, в поколении, которому он столь упорно пытался трансплантировать живую ткань своей «схватившей эпоху» в самых существенных ее чертах философской мысли, постигшее его в те немногие еще остававшиеся месяцы жизни, было несомненно последним и самым сокрушительным для его здоровья ударом, но оно же оказалось и спасительным для того образа независимого мыслителя, с которым Адорно вошел в историю современной философской мысли.
Точно так же, как едва ли можно было себе представить Адорно, даже по своему внешнему облику ничем не напоминавшего тех эксцентричных и энигматичных «гуру», поклонение которым было введено в моду этими молодыми бунтарями, проповедующим свои идеи толпе предающихся оргаистическому разгулу юнцов и девиц и прикладывающимся к предложенному ему в знак коллективной солидарности «косяку» с марихуаной, невозможно было вообразить его в роли одного из идейных вдохновителей и инициаторов процесса временной разбалансировки равновесного состояния социально-экономической системы, проходящей данную точку бифуркации лишь затем, чтобы перейти в состояние еще более устойчивого равновесия, в которой бы он неизбежно оказался, доживи он до тех дней, когда во всей своей полноте проявились последствия «молодежной революции 68 года», стимулировавшей возникновение новых отраслей производства массовой культуры (индустрия «рок-культуры»), не представимую для морали предшествующих десятилетий эротизацию всей сферы аудиовизуальных СМИ вплоть до выделения в особую отрасль ныне успешно соперничающей по бюджетным показателям с отнюдь не захиревшим Голливудом порноиндустрии, и невиданное расширение рынка наркопотребления, превращающее целые страны в сырьевой придаток раскинувшейся по всей планете сети вездесущей и всесильной наркомафии. Всего этого Адорно уже не увидел, и ему не пришлось раскаиваться в содеянном[23]. Он ушел из жизни, ушел именно таким, каким ее прожил — ярчайшей человеческой индивидуальностью, не шедшей ни на какие компромиссы со своим философским и нравственным кредо и столь же бескомпромиссно отстаивавшей свое суверенное право на автономию мысли перед лицом тех соблазнов и угроз, которые, как и некогда бесстрашному Одиссею, были уготованы ему бурной стихией социальной реальности XX века, мыслителем, чей талант, энергия и мастерство всегда служили делу защиты и утверждения правоты той познавательной и экзистенциально-нравственной позиции, которой человеку впервые открывалась перспектива выхода из вековечной трясины традиционалистско-мифологического мироощущения и реализации своего собственно человеческого предназначения как единственного обладающего способностью креативного изменения себя и мира существа, наконец просто достойным так называться человеком, чья прожитая жизнь не в меньшей степени, чем его творения, была и остается призывом к себе подобным помнить о возложенной на homo sapiens миссии и не оставлять попыток ее исполнить, какими бы заведомо безуспешными и заранее обреченными на неудачу они им ни казались. Это произошло
в Швейцарии, в городке Фисп, где приехавший сюда на отдых и для работы над «Эстетической теорией» Адорно скончался 6 августа 1969 года от инфаркта миокарда.
В заключение хотелось бы указать на то, что данный краткий очерк жизненного и творческого пути Т.В .Адорно никоим образом не претендует и не может претендовать на полное и всестороннее освещение творческого наследия столь многогранной личности, равным образом выдающегося философа и социолога, музыковеда и искусствоведа, и даже композитора. Подобного рода охват темы, как показывает опыт зарубежных публикаций, под силу лишь монографическим исследованиям значительного объема. В ограниченных пределах данной статьи не получили своего должного освещения как некоторые достаточно существенные аспекты философского мировоззрения Адорно (например, влияния на него идей Ницше и Фрейда), так и ряд ключевых для развития его теоретической позиции как социолога моментов (например, его роль в развернувшемся в 60-х годах «споре о позитивизме в немецкой социологии»). Такая важнейшая составная часть его творческого наследия, как философия музыки, вообще осталась вне рассмотрения в рамках данного краткого наброска его биографии. Задача, поставленная перед этой статьей, была несравненно более скромной: попытаться достаточно отчетливо обозначить ту доминантную интенцию философского творчества Адорно, ту основную составляющую его философского мироощущения, пропедевтикой к которой являлись, как нам представляется, все его творческие искания, предшествующие периоду создания «Диалектики Просвещения», и которая с тех пор продолжала оставаться главенствующей путеводной нитью для всех последующих углубленных разработок его исходной теоретической позиции. О том, насколько удачной оказалась эта попытка, судить предоставляется самому читателю.
Примечания

[1] «Изначально генуэзской» — указывал Адорно в одном из писем Томасу Манну периода их сотрудничества в ходе создания «Доктора Фаустуса» в 1940-х годах.
[2] Сегодня Франкфурт является «финансовой столицей» Германии.
[3] Такую емкую характеристику годам своего детства и юности Адорно дает в созданной в эмиграции, в США работе «Minima Moralia», которая носит подзаголовок «Самоотражения раненой жизни» и многими считается основным его произведением.
[4] См.: Adorno Т.W. Noten zur Literatur. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1981.
[5] Об Албане Берге, которого он любил и высоко ценил, Адорно писал: «Ему удалось так и не стать взрослым, никоим образом не оставаясь при этом инфантильным». Эти слова, по мнению одного из известнейших исследователей творчества Адорно Рольфа Виггерсхауза, могут быть с успехом отнесены и к самому Адорно, поскольку выражают одну из существенных особенностей его отношения к действительности. См.: Wiggershaus R. Theodor W. Adorno. München: Beck, 1998. S. 11.
[6] См.: Brunkhorst H. Theodor W. Adorno. Dialektik der Moderne. München-Zürich: Piper, 1990.
[7] Несмотря на то, что сам Беньямин, как это явствует из воспоминаний Лацис, сумел вполне доходчиво разъяснить ей однажды замысел и цель этой работы — предметом анализа в ней являлась трагическая драма эпохи немецкого барокко ХVII века, рассматривавшаяся в качестве особого, специфического жанра, лингвистической формы выражения отчаяния, безысходности и презрения к окружающему миру, феномена, родственного современным экспрессионистским экспериментам в области литературы; именно под этим углом зрения тут производились всестороннее исследование и переоценка эстетической и познавательной значимости таких категорий художественного опыта как аллегория, символ и ритуал — искомую ученую степень она ему так и не принесла. В мае 1925 года он представил законченный текст габилитационной комиссии при Франкфуртском университете; после нескольких безуспешных попыток членов комиссии вникнуть в его содержание он был отклонен; Беньямину порекомендовали отозвать свое прошение о габилитации, что он с большой неохотой и сделал в сентябре того же года.
[8] В лице Беньямина в те годы уже начавшее оформляться и концептуально и организационно такое направление «западного марксизма», как Франкфуртская школа, несомненно приобрело бы одного из ведущих своих теоретиков, однако этому не суждено было сбыться: в 1940 году еще с марта 1933 года окончательно покинувший Германию и проживавший практически безвылазно в Париже Беньямин, имевший на руках нелегально полученную американскую визу и уже строивший планы относительно своего будущего сотрудничества с Институтом социальных исследований в эмиграции, в Нью-Йорке (одна из работ этого периода носила показательное название «Central Park»), после неудачной попытки перебраться из оккупированной нацистами Франции в Испанию в порыве отчаяния покончил с собой, приняв смертельную дозу морфия.
[9] Движению в этом направлении было положено начало беньяминовской работой «Улица с односторонним движением» («Einbahnstrasse»), авангардистским и по форме и по содержанию сборником афоризмов, создававшимся параллельно и в противовес тексту габилитационной диссертации и опубликованным одновременно с последним в 1928 году. Оно было продолжено им в так и оставшимся незавершенным капитальном труде «Passagen-Werk», замысел и первые наброски которого были с энтузиазмом восприняты его франкфуртскими друзьями в качестве образца нового стиля философствования. См.: Buck-Morss S. The Dialectics of Seeing. Walter Benjamin and the Arcades Project. Cambridge-London: MIT Press, 1989.
[10] Одним из наиболее ярких выразителей этого рода мистического умонастроения был друг Беньямина Г.Шолем, автор известного исследования «К пониманию мессианской идеи в иудаизме». У него ареной, где развертывался процесс спасения, становилась сама человеческая история, катастрофический конец которой являлся точкой возврата всего сущего к его первозданному истоку и истинному бытию. На Адорно эти идеи оказывали влияние лишь опосредованным образом — через Блоха, Кракауэра и Беньямина. И если для наименее радикального из них, Блоха, также полагавшего, что путь к совершенству пролегает через апокалиптическую катастрофу, символика устремленного к небесам искусства готики все же была предпочтительнее аллегорики барокко, этой самой яркой манифестации противоречивости и разорванности мира, то в случае двух самых близких друзей Адорно речь шла уже о более жесткой позиции. В своем так никогда и не опубликованном философском трактате «Детективный роман» Кракауэр рассматривал последний в качестве эстетической композиции, восстанавливающей из хаоса распавшегося на составные элементы мира его целостность и таким образом моделирующей ситуацию воссоединения единства мира после апокалиптического его конца. Однако самым радикальным сторонником сопряжения утопии с апокалипсисом был Беньямин, для эстетики «взрывоскачка» которого условием возможности восстановления «пра-формы» (Ur-Form) существующего являлась его аннигиляция до состояния обломков, развалин, руин (Trummer).
[11] Что нашло свое выражение даже на уровне весьма показательной смены названия печатного органа Института: теперь вместо прежнего «Архива истории социализма и рабочего движения» он стал именоваться «Журналом социальных исследований» (Zeitschrift für Sozialforschung).
[12] См.:Adorno Т.W. Kein Abenteuer. Vermischte Schriften II. Ges. Schr. 20.2, Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 1986. S. 585 f.
[13] См.: Habermas J. Der philosophische Diskurs der Moderne. Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 1989. S. 130 ff.
[14] Хоркхаймер М., Адорно Т.В. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты / Пер. с нем. М.М. Кузнецова. М.—СПб.: Медиум-Ювента, 1997.
[15] Точнее — одного из них, Адорно, которому сообщество исследователей его творчества негласно, дабы не противоречить открыто декларируемой в «Предисловии к новому изданию» 1969 года ответственности обоих авторов за каждую из фраз книги, приписывает авторство первого экскурса «Одиссей, или миф и Просвещение». Знакомством с этим, как правило, не акцентируемым любопытным фактом биографии Адорно автор данной статьи обязан члену редакционной коллегии Собрания сочинений Адорно, профессору Корнельского университета С.Бак-Морс. Косвенным образом этот факт подтверждается и рядом мелких деталей трактовки образа Одиссея — таких, например, как отчетливо звучащая тут тема «утопии дома», ностальгией по которому в конечном итоге мотивированы все победы отважного мореплавателя над препятствующими его возвращению враждебными силами и стихиями, или история с отречением от собственного имени с целью обмана кровожадного циклопа Полифема и т.п.
[16] См.: Heidegger M. Sein und Zeit. 1 Aufl. 1927.
[17] http://www.spiegel.de/
[18] См., напр.: Rose G. The Melancholy Science. An Introduction to the Thought of Theodor W. Adomo. The Macmillann Press — Columbia Univ. Press, 1978.
[19] Brunkhorst H. Op. cit. S. 108.
[20] Столь проницательно подмеченная Хоркхаймером еще в юном Адорно «теологическая укорененность» его мироощущения также и с этой стороны роднит его с Маклюэном, католиком по убеждению, сознательно принявшим католичество в более чем зрелом возрасте, не устававшим в промежутках между рекламными «паузами» на американском телевидении утверждать, что масс-медиа являются Посланием (Medium is the Message), смысл которого человечеству еще только предстоит разгадать.
[21] См. перевод В.В.Бибихина в: Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993. С. 16—27.
[22] Блестящий анализ влияния данной традиции на процесс философского осмысления представителями немецкого классического идеализма основных структурных составляющих парадигмы «проекта модерна» представлен в уже цитировавшейся работе Хабермаса «Философский дискурс модерна». См.: Habermas J. Op. cit. S. 43 ff.
[23] Как это произошло с Хайдеггером, чья непродолжительная связь с национал-социалистическим движением не только нанесла непоправимый ущерб его имиджу одного из наиболее выдающихся мыслителей современности. Знакомство с обильно цитируемыми Хабермасом (См.: Habermas J. Op. cit. S. 184 ff.) выдержками из его речей и выступлений того периода заставляет предположить, что далеко не самым последним мотивом осуществленного им в послевоенные годы «поворота» (Kehre) в его философском мировоззрении явилась та дискредитация блестяще разработанной им в «Бытии и времени» радикально инновативной и более чем многообещающей исследовательской стратегии как таковой — впоследствии с успехом, например, реализованной его последователем, но участником французского Сопротивления Ж.-П. Сартром — которую навлекли на нее его весьма небезуспешные попытки «интерпретировать» в понятиях «Бытия и времени» лозунги нацистской политической доктрины. Думается, что для столь преданного «делу мышления» философа, как он, необходимость отказа от исследовательского проекта, в свое время сразу же принесшего ему мировую известность и в силу политической недальновидности им же самим контаминированного совершенно чужеродными ему элементами, едва ли была менее чувствительной, чем та травля, которой он подвергался в течение многих лет со стороны либеральных западных СМИ.